Ик (ikalka) wrote,
Ик
ikalka

Мой перевод. Выставлю часть, если станет интересно - скажите=)) А так приветствую любую критику!=)))

Чи Цзыцзянь
На правом берегу реки Аргунь.
Утро
Я давний друг дождей и снегов, мне уже девяносто лет. Они всё обо мне знают, да и я привыкла жить среди ураганов и снежных бурь. Нынче летом дожди идут всё реже, а снега зимой из года в год меньше и меньше. Они стары, как измятая облинявшая кошма подо мной, сотканная из шерсти косули, сквозь ворсинки которой когда-то проносился ветер; и всё, что осталось, – это лишь множество рубцов времени на ней. Сидя на кошме, я чувствую себя охотником, который сторожит свою просоленную землю. Ждала я оленя с казистыми рогами, а принеслась лишь буря с песком и пылью.
Только что ушёл с ними Си Бань, но пришёл дождь. А ведь полмесяца до этого солнечный лик изо дня в день краснел по утрам, показываясь из-за гор, вечером солнце, желтея, снова скрывалось за ними, и ни одно облачко не осмеливалось заслонить его собой. Жаркие лучи высосали все воды из рек, а на солнечном склоне горы от засухи травы пожухли и сжались, пригнувшись к земле. Но я не этого боюсь, а плача Максимки. В полнолуние Люша плакала, Максимка тоже залился от страха слезами, когда увидел ветвистые трещины на высохшей земле. Они напоминали ему ядовитых змей, которые хотят унести его с собой. Мне не было страшно, для меня это лишь молнии земли.
Шёл дождь, Ансар прибирал в лагере.
Я спросила его, часто ли в Бусу идут дожди? Когда Си Бань будет спускаться с горы, может быть, он возьмёт с собой немного воды?
Ансар выпрямился, высунув язык, поймал капельку дождя - я рассмеялась. Стоило ему улыбнуться, как уголки его глаз тоже как будто смеялись и складывались в хризантемки, а лицо - в подсолнух. Потом капельки сбежали вниз, а в этих узорах из морщинок, застыла роса.
Из нашего рода остались только я и Ансар, из-за засухи все собрали свои пожитки, оленей и спустились на грузовике вниз. Раньше мы, бывало, тоже спускались. Помню, несколько лет назад ходили в Уциловку, и как-то зашли в деревню Бурного Потока обменять оленьи рога и шкуры на вино, соль, мыло, сахар, чай и другие продукты, а потом вернулись обратно наверх – в горы. Но в этот раз они покинули Большую Гору навсегда. Все пошли в место под названием Бусу, Пажигэ рассказывал мне, что Бусу – это большой посёлок близ горы, что там внизу построено множество домов с белыми стенами и красными крышами, там они теперь останутся навсегда. У подножья горы есть олений загон, ограждённый проволокой, где издавна пасут скот.
Но я не собираюсь спать в доме, откуда не видно звёзд - они помогают мне пережить ночь. Если вдруг проснувшись посреди ночи, я увижу лишь чёрный как смоль потолок, я тут же ослепну. Мои олени ни в чём не провинились, поэтому мне не хочется, чтобы они тоже сидели в «тюрьме». Если я не услышу переливчатый звон колокольчиков на их шеях, я, наверняка, оглохну. Мои ноги привыкли к ухабистым горным тропам, и если вы заставите меня каждый день ходить по ровным сельским дорогам, то от усталости они перестанут нести моё тело, - я стану паралитиком. Я постоянно дышу свежим горным воздухом, поэтому если вы заставите вдыхать меня газы от машин,- я вовсе не смогу дышать. Моё тело дано мне духами, и я хочу остаться в горах, чтобы отдать его обратно духам.
Два года назад Дарьяна созвала всех людей нашего рода на голосование: спускаться вниз или нет. Она раздала каждому по квадратному кусочку берёзовой коры; согласившиеся должны были положить его на ритуальный барабан, который стоял у Ни Хао. Вскоре барабан весь покрылся берёзовой корой, казалось, само Небо усыпало его гусиными перьями и снегом. Я встала последней, но в отличие от других подошла к очагу и бросила кору в пламя. В золотистом огне она моментально превратилась в золу. Когда я вышла из чума, то слышала, как плакала Дарьяна.
Я думала, что Си Бань съест свою часть коры, ведь он с детства любил грызть бересту и никогда не покидал леса, но, в конце концов, как и другие положил её на барабан. Такое ощущение, будто он положил её туда, словно что-то съедобное. Потом взял немного еды и ушёл, так как знал, что рано или поздно всё равно проголодается. В душе мне хотелось, чтобы Си Бань согласился ради бедного Ла Цзими спуститься с горы.
Ансар тоже положил кусочек бересты на священный барабан, но это ещё ни о чём не говорило. Все знали - он не понимает, что здесь происходит, а только хочет побыстрее избавиться от коры, просто сделать то, что надо. Ансар любит работать. Как раз в тот день одного оленя ужалил в глаз слепень, он тут же приложил к ране лечебную траву. Дарьяна позвала на голосование, Ансар пришёл в чум; увидев, что Максимка и Со Чжанлинь положили кору на барабан, конечно, сделал то же. В ту минуту он думал лишь об оленьем глазе, поэтому положил кору без особого почтения, а, выходя из чума, казалось, уже забыл об этом. В тот момент он был похож на летевшую в воздухе птицу, которую не заботила потеря одного-единственного пёрышка.
Хотя в лагере остались только мы с Ансаром, было нисколько не одиноко. Для меня самое главное – жить в горах, даже если рядом больше никого нет, я не чувствую одиночества.
Я вернулась в чум, села на кошму и, попивая чай, стала следить за огнём.
Раньше, когда мы переезжали с места на место, всегда брали с собой средства для разжигания огня. В этот раз, уезжая, они всё оставили здесь. Холодные и тёмные дни без огня, я, и правда, очень беспокоюсь за наших людей. Но они сказали, что в Бусу в каждом доме есть огонь, поэтому никаких средств для розжига не надо. Но ведь тамошний огонь в лесу не высечен о камень. В его пламени нет блеска солнца и луны, как он может заставить светиться сердца и глаза людей!
Огонь, который я охраняю, тоже стар. И неважно – ураган ли, снег, ливень, я всё равно слежу за ним и никогда не даю ему погаснуть. Его пламя – это моё бьющееся сердце.
Вообще-то я не мастерица рассказывать истории, но в такой момент, слушая шум дождя и наблюдая за шатким светом пламени, очень хочется с кем-нибудь переговорить. Дарьяна ушла, Си Бань, Люша и Максимка тоже, кому рассказывать? Ансар не любит разговаривать да и слушать тоже. Придётся огню и дождю внимать моим словам, мне ли не знать, что у этих двух недругов, как и у людей, тоже есть уши.
Я из эвенков.
В нашем роду я последняя женщина – вождь.
Я родилась зимой. Мою мать зовут Дамала, отца – Линькэ. Когда мать родила меня, отец поймал чёрного медведя. Чтобы заполучить свежую желчь зверя, он нашёл его берлогу, - выманил оттуда, размахивая берёзовой дубинкой; а когда медведь, выйдя из зимней спячки, разъярился, отец убил его выстрелом из ружья. Желчь его самая лучшая, когда медведь злится, она самая густая. В тот день отцу повезло, он получил сразу две награды: целого медведя и меня.
Первое, что я услышала на этом свете - крик ворон. Но на самом деле, это были не они. По случаю добычи все родственники собрались вместе поесть мясо зверя. В знак уважения к убитому животному, когда мы едим мясо, то кричим как вороны, дабы душа медведя думала, что едят его не люди, а птицы.
Многие дети, родившиеся зимой, умирают совсем маленькими из-за лютых морозов. Так умерла и моя старшая сестра. Когда она родилась, валил нескончаемый снег, отец отправился искать потерявшихся оленей. Дул сильный ветер, мать специально построила и закрепила чум, но от него оторвался угол, вот тогда сестру продуло морозным ветром, а через два дня она умерла. Если нас покидает оленёнок, считается, он ещё может оставить свой след на поляне; но сестра... как будто её унёс ветер, едва свистнул, и тут же наступила тишина – она умерла. Сестру завернули в белую холстину и положили на солнечную сторону горного склона. Мать ходила убитая горем. Поэтому когда родилась я, она очень плотно заделала покрытие чума шкурами диких животных. Больше всего она боялась зимнего ветра, который пожирает и уносит с собой её детей.
Конечно, всё это мать рассказала мне позже, когда я уже выросла. Она говорила, что в тот вечер, когда родила меня, все родичи разожгли на снегу костёр, ели медвежатину и плясали. Шаман Ниду прыгнул прямо в костёр, и на его унтах из оленьей кожи и парке из шерсти косули осели искры, но от них никаких следов не осталось.
Шаман Ниду – старший брат моего отца, старейшина рода, я зову его «эгдуама», что означает дядя. Все мои воспоминания начинаются с него.
Кроме умершей старшей сестры, у меня была ещё одна, её звали Лена. Осенью того года она заболела. С высокой температурой лежала на той самой кошме из шерсти косули, не желала ни есть, ни пить, была не в себе и бредила. Отец в юго-восточном углу чума построил четырехугольный навес, зарезал белого оленя и попросил шамана камлать для Лены. Вообще-то «эгдуама» - мужчина, но из-за того, что был шаманом, одевался как женщина. Когда он исполнял танец духов, то подкладывал что-нибудь в грудь. Ниду очень толстый, когда он полностью надевает ритуальный наряд, кажется, не сможет и повернуться. Но на самом деле, он бьёт барабан и легко кружится в воздухе. Танцуя, он одновременно поёт песню: ищет «умай» - дух нашей Лены (так у нас называют души маленьких детей). Камлал он с наступления сумерков до появления звёзд на небе, потом внезапно без сил повалился на землю. В ту же секунду Лена вдруг села, повернулась к матери, попила воды и сказала, что проголодалась. Когда Ниду пришёл в себя, он рассказал матери, что вместо Лены в тёмный мир должен пойти серый оленёнок. Некоторые олени приноровились есть в лесу грибы и не возвращаться в стойбище, поэтому осенью мы часто привязывали их, тогда они больше не забывали о нас. Мать взяла мою руку и отвела в чум, в свете звёзд я видела, как прежде резвившийся и прыгающий оленёнок без движения упал на землю. Я крепко схватилась за материнскую руку, мне глубоко в душу проник холод. Он и есть самое раннее воспоминание - тогда мне было примерно четыре-пять лет.
Все жилища, которые я видела на своём веку, сводятся лишь к одному чуму - по форме он напоминает зонт, а ещё мы зовём его «чумом Небожителей». Построить его очень легко: срубил двадцать-тридцать сосновых жердей, на которых уже нет иголок, выпилил под рост двух людей, срезал кору, заострил на конце, и все жерди острым концом вверх соединил вместе, а другой конец воткнул в землю и равномерно расставил их (будто множество танцующих ног, которые собрались в один большой круг), а снаружи его специальный покров, защищающий от ветра, - так и строится чум. Раньше в качестве покрова мы использовали берестяную кору или шкуры диких зверей, позже многие стали накрывать чум брезентом или войлоком.
Мне нравится жить в чуме, в верхушке его небольшая дыра - дымоход. Ночью я часто смотрю через неё на звёзды. Отсюда видно лишь несколько звёзд, но блеск их прекрасен, кажется, будто вверху чума керосиновые лампы подвешены.
Отец не слишком любил ходить к шаману Ниду, а вот я постоянно к нему бегала, потому что в том чуме жили не только люди, но и духи. Мы называли духов «малу», они приютились в овальном кожаном мешке, и мы поклонялись им перед входом в чум. Взрослые перед тем, как уйти на охоту, часто заходили сюда помолиться. Меня разбирало любопытство, и я всё время упрашивала Ниду развязать мешок, чтобы посмотреть, как выглядят духи? Есть ли у них тело? Умеют ли говорить? Храпят ли ночью? Но стоило шаману услышать мои просьбы, он брал в руки колотушку от барабана и прогонял меня прочь.
Ниду и отец совсем не похожи на братьев. Они мало общались между собой, на охоту вместе не ходили. Отец мой был поджарым, Ниду - толстым. Отец мастерски охотился, но если за добычей шёл Ниду, то обычно возвращался ни с чем. Отец умел и любил говорить, Ниду – даже если и собирал родственников на какое-то обсуждение, то говорил нескладно, обрывисто. Ходят слухи, будто за ночь до моего рождения, он увидел во сне белого оленёнка и пришёл в наш лагерь порадоваться появлению племянницы, много выпил, плясал и прыгал в костёр.
Отец часто подшучивал над матерью, летом показывая на неё, он подтрунивал: «Дамала! Илань грызёт твою юбку!» Илань – кличка охотничьей собаки, что в нашем языке означает «свет». Поэтому когда темнело, я особенно любила выкрикивать это имя «Илань!», мне казалось, пёс прибегал, приносил с собой лунный свет, такой же, как я, и мы собирали в ночи целую толпу теней. Моя мать очень любила носить юбки, я заметила, с какой надеждой она ждала лета, и не для того, чтобы в лесу побыстрее распустились цветы, а чтобы надеть юбку. Как только она слышала, что Илань грызёт юбку, сразу же начинала суетиться, а довольный собой отец хохотал. Мать обычно надевала серую юбку, талию повязывала поясом зелёного цвета, который спереди казался широким, а сзади узким.
Среди женщин нашего рода мать очень выделялась. У неё были покатые плечи и крепкие ноги. Широкий лоб, когда она смотрела на людей, расплывался в улыбке, нежной и ласковой. Другие женщины целыми днями ходили с синим платком на голове, она ничем не покрывалась. Свои густые чёрные волосы она собирала в пучок и втыкала в него заколку лунного цвета, вырезанную из оленьей кости.
«Дамала, пойди сюда!» - так обычно кричал ей отец, впрочем, нас он звал так же. Мать неторопливо подходила к нему, а он, улыбаясь, лишь дёргал её за подол юбки, хлопал по заду и говорил «Да ничего, это я так, ты иди!» Мать, надувая губы, ничего не говорила, и возвращалась к работе.
С самого детства мать учила нас с Леной заниматься домашними делами: обрабатывать кожу, коптить мясо, плести корзинки и даже лодки из бересты, шить унты и варежки из шерсти косули, печь разные хлебные лепёшки, доить олениху, делать луку седла и прочее. Отец смотрел на нас с Леной, как на двух бабочек, неотступно порхающих за матерью, и с завистью приговаривал: «Дамала, ты должна подарить мне утэ!» «Утэ» значит «сын». Мы с Леной не отличались от остальных дочерей нашего рода, нас называли «унацзи», только Лену отец называл большой «унацзи», а меня маленькой.
Ночь. Снаружи доносится вой ветра. Зимняя метель часто сливается с криками диких животных, а в летнем дуновении слышны только уканье совы да кваканье лягушек. В чуме тоже свилась вьюга, в которой отдаётся дыхание отца и бормотание матери, это особенный ветер, созданный матерью Дамала и отцом Линькэ. Мама никогда днём не звала отца по имени, но с приходом ночи, в то время, когда все звуки сливаются с ветром, она страстным дрожащим голосом кричала «Линькэ! Линькэ!». Отец, похожий на чудище, которое находится на грани жизни и смерти, лишь тяжело кряхтел, казалось, его схватил какой-то страшный недуг. А на следующий день утром они просыпались с румяными лицами и продолжали заниматься своими делами. В этаком шуме ветра живот матери начал потихоньку увеличиваться, вскоре она родила братишку Луни.
Теперь у отца появился свой «утэ», даже если он возвращался с охоты с пустыми руками, дома его дожидалось смеющееся личико Луни, увидев его, раздасованный отец снова становился ласковым и приветливым. Дамала тоже любила Луни, хлопоча по дому, она спокойно могла бы положить его в люльку, но нет – она носила его на плечах. Тогда мать не вдевала костяную заколку, потому что Луни всё время тянулся к ней – видимо, хотел попробовать на вкус, а заколка была острой, Дамала боялась, как бы сынишка не укололся. Мне же нравилось, когда мать носила заколку.
Мы с Леной тоже полюбили Луни, наперебой тискали его. Он был пухленький, похожий на милого медвежонка, по-детски лепетал и пускал слюни прямо нам за шиворот, отчего казалось, что под одежду забралась гусеница и щекотала своими маленькими лапками. А зимой мы брали крысиный хвостик и водили им по лицу малыша, отчего он безудержно смеялся. Летом сажали его на спину и бежали на берег реки, ловили в зарослях стрекоз и отдавали ему. Однажды, когда мама кормила оленя солью, мы с Леной спрятали Луни в стоявший у чума большой берестяной короб для зерна. Вернувшись, мать не нашла Луни, растерялась, бросилась везде искать, не обнаружив и тени сынишки, спросила нас, но мы отрицательно покачали головами, она заплакала навзрыд. Такое ощущение, что мама с Луни как-то душевно связаны; доселе он спокойно лежал в коробе и грелся на солнышке, но стоило маме заплакать, как он тоже захныкал, вторя матери. Для матери лунин плач слышался смехом, она пошла на звук, потом обняла его и крепко отругала нас с сестрой. В тот раз она впервые разозлилась.
Появление Луни изменило наше обращение к родителям. Раньше мы, как и другие ребятишки, порядочно называли мать «эни», а отца «ама», но из-за того, что Луни слишком разбаловали, мы с сестрой ревновали и втихаря называли мать Дамала, а отца Линькэ. Даже теперь, когда я рассказываю о них, всё равно не могу исправиться. Прошу духов простить меня за это.
В роду у каждого мужчины есть жена, например, у Линькэ есть Дамала, у Хэсе - Мария, у Куньдэ Ифулинь, у Ивана золотоволосая Надюшка с голубыми глазами, только у шамана Ниду никого нет. Я часто думаю, что дух в мешке из шкуры косули, скорее всего, женщина, иначе как Ниду может обходиться без жены? Мне кажется, что нет ничего страшного в том, что шаман и женский дух вместе, правда, немного жаль, что они не смогут родить ребёнка. Когда в лагере становится на одного малыша меньше, ощущение, будто в лесу убыло воды, в нём уже нет столько жизни. Например, Иван и Надюшка часто подтрунивают над своими детьми – Силантием и Налой, но те только смеются в ответ. Сын Куньдэ и Ифулинь - Цзиньдэ, хотя и не настолько бойкий, но тоже похож на летящее облачко в летнюю жару, которое даёт родителям прохладу, вот почему они тоже живут в согласии. А вот из-за того, что у Хэсе и Марии нет детей, на их лицах словно повисли грозовые тучи. В одно прекрасное утро к нам в лагерь пришёл Лолинский, он зашёл в чум Хэсе и сказал, что принёс не только табак, вино, сахар и чай, но ещё и лекарство от бесплодия. Но только от снадобья живот Марии не увеличился. Хэсе казался совсем потерянным, он стал похож на лося, попавшего в облаву, - где мыкаться и что делать? Часто Мария, закрыв лицо платком и опустив голову, шла в чум шамана. Она приходила туда к духам в надежде, что они смогут подарить ей ребёнка.
Ифулинь, моя тётка по отцу, очень любила рассказывать истории. Всяческие сплетни в нашем роду об отношениях между отцом и Ниду - я узнала от неё. Конечно же, мне приходилось слышать истории о нашей семье ещё в детстве, но о любви и ненависти между взрослыми, она рассказала только после помешательства матери и Ниду после смерти отца. Тогда я уже сама вскоре должна была стать матерью Виктора.
В этой жизни я повидала множество рек. Они бывают узкие, длинные, широкие; некоторые извилистые, некоторые прямые, одни бурные, другие спокойные. Вначале имена им дали мы, например, Дэрбур, Алагуя, Бисчуя, Бэрци, а также Иминьхэ, Талья и другие. Большинство из них являются притоками Аргуни или протоками протоков.
Моё самое первое воспоминание о реке Аргунь связано с зимой.
В том году северный лагерь весь занесло снегом, сквозь который и неба не увидать, олени не могли найти еды, и нам пришлось продвигаться южнее. Кроме того, два дня подряд мы шли без добычи. Хромой Даси верхом на оленях проклинал мужиков - у них же есть длинные ноги; называл их никчёмными и ещё заявлял, что он уже побывал по ту сторону жизни и чует, как подбирается голодная смерть. Поэтому мы повернули к Аргуни, дабы в реке пробить лёд и наловить рыбы.
Аргунь - река широченная, замёрзшая она похожа на засыпанное снегом поле. Хэсе был отличным рыбаком, он пробил три проруби, и с острогой в руках караулил рядом. Видимо, рыбины, давно живущие подо льдом, подумали, что уже пришла весна, потому что они игриво плыли на солнечный свет и даже выпрыгивали из проруби. Хэсе сразу начинал крутить в проруби водоворот и ловко управлялся с острогой, вынимая их одну за другой. Щука ли с чёрными пятнышками на спине, таймень с тонкими узорами - каждый раз, когда Хэсе вылавливал рыбу, мы все радостно подпрыгивали. Но Лена боялась заглянуть в прорубь, Силантий и Цзиньдэ тоже не смотрели туда, прорубь, из которой валил пар, в их представлении связывалась с ловушкой, поэтому они отходили подальше. Мне нравилась Нала, хотя она и была несколькими годами младше меня, но зато такая же смелая, как и я. Она, изогнувшись, внимательно смотрела в прорубь, Хэсе велел ей отойти подальше, сказал, что если она оступиться, то упадёт внутрь, отправится на съедение рыбам. Шапка из косулиной шкуры сорвалась с налиной головы прямо вниз, она, откинув волосы, топнула ногой: «Кидайте же меня скорее, - сказала , - я буду там плавать, а когда вам захочется полакомиться рыбкой, хлопните по воде и крикните «Нала!», и я сразу же подкину вам рыбёшек! И если не сделаю, то скажите этим водным тварям, чтобы они меня съели!». Её слова испугали Хэсе и Надюшку, её мать, она подбежала к Нале, и стала крестить грудь дочери. Надюшка – русская, они вместе с Иваном не только родились с русыми волосами и белой кожей, но ещё принесли сюда христианскую веру. Придя в наш род, Надюшка стала вместе с нами верить в духа «малу», правда, всё равно поклонялась Богоматери. За это тётя Ифулинь её терпеть не могла. Нам же было всё равно, сколько у неё верований и каким верам Надюшка хочет поклоняться, для меня духи тогда всё ещё оставались лишь невидимками. Только мне не нравилось, как крестится Надюшка, со стороны казалось, что она острым ножом собирается вырезать собственное сердце.
С наступлением сумерек мы разожгли на реке костёр, чтобы приготовить жареной рыбы. Щуку скормили собакам, а одного большущего тайменя разрезали на кусочки, посолили, завернули в бересту, и положили жариться в костёр. Очень скоро повсюду разнёсся аромат жареной рыбы. Взрослые ели рыбу и пили вино, а мы с Налой бегали наперегонки по берегу. Мы были похожи на зайчат, которые оставляют на снегу цепочки глубоких следов. Я до сих пор помню, как мы с Налой убежали на другой берег, и Ифулинь крепко отругала нас. Нельзя, мол, просто так бегать на другой берег, это чужая территория. Потом показала на Налу и добавила: «Хотя тебе можно, там и есть твой дом, всё равно рано или поздно Надюшка заберёт Силантия и Налу на левый берег».
Мне казалось, река и есть река, какая разница – левый или правый берег. Вот увидел ты костёр на реке, если он горит на правом берегу, то ведь он освещает красным светом снег и на левом. Мы с Налой не обратили никакого внимания на слова Ифулинь и продолжали бегать между двумя берегами. Нала на том берегу даже помочилась, а потом, вернувшись на этот берег, громко крикнула Ифулинь: «Эй! Я мочу в своём доме оставила!».
Тётка гневно смотрела на девчонку, словно перед ней стоял уродливый оленёнок.
В ту ночь тётка Ифулинь рассказала, что раньше левый берег принадлежал нам, там стояли наши старые деревушки, и мы были прежними хозяева тех мест.
«Больше трёхсот лет тому назад русские вторглись на территорию наших предков, начали войну, стали отнимать собольи меха и оленей. Пытавшихся бороться против их бесчинств, мужчин они разрубали пополам, не желавших прислуживать им, женщин душили насмерть, спокойные горные леса наполнились смрадным дымом, животных с каждым годом становилось всё меньше, и вот тогда праотцы наши были вынуждены переселиться с реки Лены в Якутии на реку Аргунь, в лесах на правом берегу они начали новую жизнь. Поэтому-то некоторые до сих пор называют нас «якутами». Когда мы жили на Лене, у нас было двенадцать родов, а после переселения на Аргунь, осталось только шесть. Множество семей рассеялось в потоке времени и ветра. Вот почему я так не люблю рассказов про наш род, и поэтому люди из моей истории носят простые имена».
«Река Лена – синяя река, говорят, она такая широкая, что даже дятел не сможет её перелететь. В верхнем течении реки находится озеро Ламуху, то бишь Байкал. Существует восемь основных потоков, впадающих в него, поэтому вода в нём небесно-голубого цвета. В озере растёт множество ярко-зелёных водорослей; а солнце склоняется так близко к воде, что его лучи круглый год будто плещутся на поверхности озера вместе с розовыми и белыми лотосами. А вокруг Байкала стоят высоченные горы, наш праотец, один из эвенков с длинной косой, поселился именно там».
Мы спросили Ифулинь: «На Байкале тоже бывает зима?» На что она ответила: «В месте, где родились наши предки, зимы нет». Но мы не верили, что в мире есть место, где всё время весна и тепло. Потому что с рождения мы живём в долгой зиме и морозах. Из-за этого тётка Ифулинь отказалась дальше рассказывать о Байкале, и мы побежали к шаману Ниду спросить, чем всё закончилось. Но Ниду ничего такого не знал, лишь сказал: «Мы, и правда, раньше могли охотиться на левом берегу, в то время племя шилу, живущее в районе Нерчинска, каждый год приносили нам дань в виде собольего меха. Но голубоглазые и длинноносые русские войны вынудили нас уйти на правый берег. А вот где находится эта река Лена и Нерчинск, я знать не знаю, только помню об утраченной территории на левом берегу, там, куда теперь нам ходить нельзя». Из-за этого я ещё с детства невзлюбила голубоглазую, длинноносую Надюшку, мне казалось, что она похожа на волчицу, преследующую стадо оленей.
Иван – сын «эгэдуя», то бишь моего внучатого дяди. Ростом он невелик, со смуглым лицом, а на лбу виднеется красное родимое пятно, похожее на блестящий финик. Финики любят бурые медведи, как-то на охоте отец напал на медвежий след, а потому напомнил Ивану быть настороже, чтобы зверь его не задрал. Вообще-то, отец оказался прав - медведь больше всего реагировал на Ивана, куда больше, чем на других людей. Ему уже дважды приходилось выбираться из лап хищника. К тому же, зубы у Ивана невероятно крепкие, а потому его любимое лакомство - это сырое мясо, так что если на охоте не посчастливилось, ему приходится тяжелее всех - он не признаёт вяленого мяса, да и рыбу терпеть не может, считая это едой для детей и стариков, у кого нет крепких зубов.
Ручищи у него тоже необычайно большие, если он положит их вместе на коленки, кажется, будто дюжие длинные корни деревьев покрыли колени и связали его по рукам и ногам. К тому же руки его очень сильные, он может разбить ими булыжник, разломить сосновые жерди, из которых строят чумы, - в этаком случае и топор не нужен. Ифулинь говорила, что в руках у Ивана великая сила, они-де и помогли ему взять Надюшку в жёны.
Более века назад на реке Аргунь нашли золото. Русские, разузнав об этом, пересекали границу, дабы наведаться сюда и украсть его. В то время в Китае правил император Гуансюй, мог ли он спокойно смотреть, как его царское золото утекает в руки этих голубоглазых пришельцев? Он велел Ли Хунчжану написать закон о сохранении богатств. Ли Хунчжан издал приказ - открыть золотые прииски на реке Мохэ. Только вряд ли чиновник императорского двора придёт сюда, когда зима на реке длится по полгода и край совсем тихий и пустынный. Но, в конце концов, Ли Хунчжан выбрал одного кандидата на пост правителя области Цзилинь - Ли Цзинпу, который некогда выступил против императрицы Цыси, за это он был послан в деревню открыть прииски. Торговля здесь сразу стала бурно развиваться. Но как цветок превращается в плод, так же быстро появлялись публичные дома. Завидев женщину, глаза у богачей из Внутренней Монголии – а они целый год не знали женщин - начинали сиять, будто перед ними вдруг из ниоткуда возникло золото. Ради минутного удовольствия, они спускали деньги на женщин, - вот когда бизнес борделей, как дожди летом, был в изобилии. Таких торговцев мы прозвали «аньда». Видя, что на публичных домах можно нажиться, русские купцы стали привозить из-за границы своих женщин, молодыми они продавали их в публичные дома.
Ифулинь рассказывала, что в тот год они охотились на реке Кэпохэ, осенние заморозки окрасили леса в красно-жёлтые полоски. Один русский аньда вместе с тремя девицами пересекал на лошадях Аргунь, пройдя через густую чащу, они двинулись в сторону реки Мохэ. Иван, который, как раз был на охоте, наткнулся на них. Торговец с девицами, раздобыв горную куропатку, разожгли огонь, собираясь закусить и выпить. Завидев этого бородатого купца, Иван смекнул, что у любого торговца должен быть товар. И на золотых приисках нужны не только продукты, но и женщины. Наши люди часто имели дело с русскими торговцами, большинство из них немного болтали по-русски, да и русские понимали язык эвенков. Три девицы при нём были очень даже смазливыми: большеглазые, с точёными носами, тонкими в талии. Выпив вина, девицы разгулялись и стали хохотать, как видно, они уже давно прижились среди публичных девах. Но одна из них с маленькими глазками не походила на других, выпив малость вина, она тихонько уставилась на свою серую клетчатую юбку. Иван понял – видать, её принудили стать публичной девкой, иначе бы она не грустила. Он представил, сколько мужиков задирали эту серую клетчатую юбку, и от этого он заскрежетал зубами – ещё ни одна женщина в его жизни не вызывала в нём столько жалости.
Иван вернулся в свой чум, свернул две шкуры выдры, одну рыси, десять с лишним беличьих шкурок и взял с собой, на олене он нагнал купца и трёх девах. Он бросил шкуры перед ним, и, указав на девушку с маленькими глазками, сказал, что она поедет с ним, а шкуры остаются у них. Только им показалось, будто шкур мало, а это значит, идти в убыток. Иван подошёл к купцу, своей большущей рукой вытащил из-за пазухи купца железный чайник для вина, положил на ладонь и сжал изо всех сил, отчего чайник тут же расплющился; а потом схватил его снова и превратил в железный шар. У торговца от страха обмякли ноги, и он сам отдал ему девушку с маленькими глазами. Это и была Надюшка.
Ифулинь рассказывала, что мой «эгэдуе» тогда сильно разозлился на Ивана. Он уже заранее договорился о свадьбе сына и собирался этой зимой женить его, но неожиданно для всех, Иван сам осенью нашёл себе невесту.
Иван оказался прав – злая мачеха продала купцу-аньде Надюшку. По дороге бедная девушка уже два раза пыталась убежать, но аньда заметил, обесчестил её и сделал проституткой. Поэтому, когда Иван забрал Надюшку, хотя она и радовалась, но в душе очень стыдилась. Она не говорила Ивану о том, что сотворил с ней торговец, но проговорилась Ифулинь. А рассказать что-то Ифулинь всё равно что рассказать горластой птице, в общем, вскоре об этом узнали все. Внучатый дядя с самого начала был против родства с Надюшкой, он ещё тогда понимал, что она женщина порченная, и велел сыну прогнать её в лес. Но Иван не послушался, а вместо этого женился на ней, а ещё через год по весне родился Силантий. Все думали, быть может, это ребёнок торговца. А как только голубоглазый малыш появился на свет, отец, беспрерывно харкая кровью, через три дня умер. Говорят, когда он покидал этот мир, на рассвете всё небо на востоке озарилось ярко-красным светом, как видно - он унёсся на небо вместе со своей кровью.
До этого Надюшка никогда не жила в горных лесах, рассказывают, будто, когда она только пришла к нам, не могла спать в чуме, часто уходила бродить в лес. Она не умела обрабатывать кожу, вялить мясо, распаривать на огне сухожилия, даже корзинки из берёзовой коры не умела плести. Иван видел, что моя мать не так, как Ифулинь, относится к Надюшке, поэтому попросил её научить жену заниматься домашними делами. Вот почему из всех женщин рода Дамала была ближе всех Надюшке. Эта женщина, крестившая грудь, оказалась смышлёной, только за несколько лет работы, она научилась делать всё, что должна уметь женщина нашего рода. И к Ивану относилась особенно нежно - когда он возвращался с охоты, она всегда встречала его в нашем стойбище. А встретившись, обнимала мужа так крепко, будто они не виделись несколько месяцев. Надюшка была на голову выше Ивана, и когда обнимала мужа, казалось, что одно большое дерево обвило ветками малое – вот так медведица прижимает к себе своего медвежонка – смотрелись они очень забавно. Но Ифулинь принимала Надюшкины привычки с недовольством, всё время твердила, что она ведёт себя как публичная девка.
Надюшка, наверное, не любила Аргунь больше всех. Каждый раз, приходя к реке, Ифулинь подтрунивала над ней, может, надеясь, что девушка превратится в порыв ветра и унесётся на левый берег. А ведь Надюшка... в этой реке видела лицо жадного, алчного хозяина и очень боялась, что тот вернётся за ней. Если представить реку в виде ладони, то её протоки – это пять линий, вытянувшихся в разные стороны, они, как молнии, одна за другой освещали нашу жизнь.
Я сказала, что мои воспоминания начинаются с пляски шамана Ниду для духов «умай» - обряд, который он совершал ради жизни Лены, тогда вместо сестры в тёмный мир отправился оленёнок.
Так что мои самые ранние воспоминания об оленях тоже начинаются с его кончины. Я помню, тогда я схватила руку матери, а когда увидела его при свете недвижимым, душа моя наполнилась страхом и печалью. Мама подняла безжизненное тело и положила на солнечный склон горы. В нашем роду мёртвых детей обычно заворачивают в белую холщёвую ткань и кладут на солнечную сторону горы. Весной там уже вылезает травка, и рано распускаются дикие цветы. Можно сказать, для матери оленёнок стал чем-то вроде нового дитя. Ещё я помню, как на второй день, вернувшись в стойбище, серая олениха, не увидев своё чадо, с опущенной головой стала бродить тут и там, с тоской смотрела на дерево, к которому когда-то привязывали оленёнка, и глаза её были наполнены скорбью. Прежде её самое густое молоко пропало. А после смерти оленёнка, которого Лена провожала до последнего, молоко полилось бурным потоком.
Говорят, когда наши предки жили на реке Лене, они тоже держали северных оленей. Леса там были густые, мы называли их «энькэ» - «добрыми», олений мох здесь рос повсюду – так что еды у скотины хоть отбавляй. Тогда мы называли приручённых оленей «согэчжао», а теперь - «аожун». Голова у такого оленя лошадиная, рога оленьи, тело ослиное, а копыта бычьи. Вроде лошадь, а вроде и нет, и не олень, и не осёл, и не бык - ханьцы прозвали его «сыбусян» - «ни на кого из четверых непохожим». Я думаю, в том теле соединились и горделивая голова коня, и красота оленьих рогов, и здоровье осла, и крепость бычьих копыт. Раньше олени были в основном серыми и бурыми, сейчас появилось много разных мастей: серо-бурые, буро-чёрные, совсем белые, разноцветные и так далее. Но я люблю белых, они напоминают мне облака, плывущие по небу.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments